Несколько лет я безвылазно провёл в лабазе в глубине сибирской тайги, несколькими километрами севернее городка Черемхово. Со мною были только моя винтовочка, Библия, да пара мотков сыромятной верёвки.
Лабаз был выстроен ещё в сороковые годы на срубах старых лиственниц, и за это время невероятным образом сохранился. Стены в некоторых местах слегка прогнили, но я починил их, попросив у богомольцев, которые жили в десятке километров от меня у таёжного озера, пилу и несколько гвоздей.
Ел я мясо подстреленных животных и нехитрые овощи, которые выращивал на собственном огороде под срубом: картофель, немного моркови, капусту и репу. Пил чагу и воду, заваривал коренья, лесные травы. Вяленое мясо я развешивал на проволоке между деревьев, обмотав его марлей, в которую бросал несколько головок пижмы.
В лабазе у меня была старая добротная печка-буржуйка, нары, просмоленный ларь, а также две полочки, где я хранил свечи и бересту, и два окошка, одно выходившее на восток, а другое – на север.
Каждое утро я спускался из лабаза, приходил к ключу, бившему посреди небольшой полянки с земляникой, снимал с себя всю одежду и медитировал. (Зимой я ежедневно расчищал снег вокруг ключа лопатой и прокапывал дорожку до лабаза.)
Я ходил на охоту, ориентируясь по солнцу, хотя в этом не было нужды: тайгу вокруг лабаза я знал, как свои пять пальцев. Тут болото, там живут медведи, здесь грибы, а вон в той роще лучше не ходить: там живёт семья росомах.
Росомахи были наглые, но меня никогда не трогали по той причине, что и самому мне были не нужны…
Моё сердце навсегда осталось в лабазе.
У богомольцев на озере была лодчонка, с которой они лучили. Один из них, отец Онуфрий, что ли, садился на вёсла и тихо рулил по недвижным водам, а второй, Николай, вывешивал на носу лодки особенный чугунок с углями. Угли тускло светились в сумерках, но с наступлением темноты загорались ярким красным сиянием, и в этом сиянии можно было увидеть, что происходит под водой. Отец Николай брал острогу и тихо наблюдал, не появится ли в световом пятне сиг, укладывающийся спать. Плавным и быстрым движением он выбрасывал острогу вперёд и через мгновение доставал её с бьющимся на конце сигом. Так они рыбачили по осени.
Иногда бог посылал богомольцам грибы свинушки. Они так и говорили: «Свинушки бог послал!» Грибы эти они жарили или сушили, чтобы сварить зимой в супе.
Зимой я катался с горы на сале – шкуре кабана. Это был широкий прогал на склоне, чуть западнее моего жилища. (Шкуру я выделал сам, однажды встретив и застрелив кабана ноябрьским вечером. Он был тяжёл, и мне пришлось, обвязав его верёвкой, волочить тушу по тонкому слою снега. Мясо я завялил, часть подарил богомольцам, кости выварил и закопал под горой, чтобы на запах не пришёл медведь, а если и пришёл, то не ко мне в лабаз.) Я разбегался, прыгал на шкуру и катился по горе, приминая мелкие кустики. Ветер свистел в ушах.
Спуск занимал минуту, а поднимался я до двадцати, впрочем, в лабазе времени у меня всегда было предостаточно.