А потом – или это было в начале – я оказываюсь в Москве с полными карманами сторублёвых купюр, в ноябре и одних носках.
Довольно холодно тут, учитывая мрачную погоду, завывающий в спальных районах ветер и жёсткие снежинки, колко ударяющие меня по лицу. Полумрак повсюду. Снег не убирают, и он покрывает асфальт, ступеньки рифлёной стали, ведущие на надземку, лестничные площадки.
Ноги не мёрзнут, но ощущение нагнетающегося беспокойства не покидает меня.
На верхней площадке надземки большие скопления простого люда, ожидающие своей очереди. Очевидно, поезда здесь ходят нечасто.
«Что мне делать в Москве?» – думаю я. Более всего меня беспокоит отсутствие обуви. Затем я вспоминаю, что, возможно, на находящиеся у меня в карманах деньги я смогу что-нибудь купить. Например, новый телефон, плеер, консоль – что-нибудь хайтековое.
Подъезжает открытая платформа надземки. Она выглядит, как обычная платформа товарного поезда, на которых возят контейнеры или грузовики, только у неё есть небольшие бортики – достаточные для того, чтобы не свалиться на землю с многометровой высоты. Мне приходится пробиваться через толпу, действуя с большой осторожностью, чтобы не повредить ноги.
В толпе я слежу за тем, чтобы из карманов у меня что-нибудь не похитили. Это очень сложно, и вдруг я обнаруживаю, что передо мною чья-то рука погружается в чей-то карман и достаёт из него деньги. Кража! «Кража!» – кричу я, но оказывается, что голос раздаётся вовсе не из моего рта, а откуда-то с другого конца толпы. Это кричит высокий темноволосый парень с худым лицом.
Толпа разлетается по платформе надземки, и в образовавшемся круге оказываемся только я и этот парень. Я чувствую, что у него и у меня – у нас в головах, в голове возникают одни и те же мысли. Наши разумы просто превратились в один. Наверное, есть много таких людей, как я и он, объединённых. Что это – пси-способности или просто ограниченное количество разумов на всё человечество?
Он смотрит мне в глаза с испугом, кажется, всё понимая.
В круг врывается смотритель надземки в синем кителе с латунными пуговицами и раскидывает нас в разные стороны. После серии вопросов он вдруг тоже понимает, что мы пси, и оставляет нас в покое. Поезд прибывает на станцию, и парня смывает на перрон поток выходящей толпы. Он протягивает мне руку, но его уже уносит. У меня возникает порыв приблизиться к нему, быть с ним, я не могу потерять его, если мы части одного целого, но поезд уже трогается, и перрон, ускоряясь, удаляется вправо. Я чувствую, как в голове у меня что-то обрывается, а потом понимаю, что в беспокойстве нет смысла: если мы с ним объединены разумами, нам не потребуется знать даже номера телефонов друг друга.
Платформа надземки разделяется на несколько меньших платформочек, каждая из которых рассчитана на одного человека. Я едва успеваю занять место на своей и вцепиться в поручни, как они, подобно тележкам американских горок, улетают под землю каждая по своему маршруту.
Я вижу огромные – в несколько десятков метров диаметром – воздушные шлюзы, в которых вращаются гигантские вентиляторы. Далеко-далеко в полумраке по поверхности земли возле генераторов кислорода стелется туман и сверкают молнии – там вырабатывается электроэнергия, в течение столетий питающая Москву.
Давным-давно – когда, уже и не помнит никто – на город опустилась вечная зима, и эти снежинки, не замирая ни на секунду, хлестали потемневшие спальные районы. Тогда же возникли эти машины, а люди были вытеснены под землю. Кто знает, как они работают, эти генераторы, сколько ещё будут работать и когда остановятся? Неопределённость наделила местных жителей постоянным страхом – непонятно, перед чем, но сильным, разъедающим их изнутри.
Мимо меня проносятся пустынные подземные районы Москвы, люди с серыми лицами в одинаковой одежде, глаза пустые. А у меня в голове лишь яркое солнце, белоснежные горные вершины, капли воды, падающие мне на лицо с голубого неба, да шум ветра.
Охуенно.